Ніхто не лишиться байдужим! Прочитайте це самі і поділіться з іншими! І ніколи не забувайте, як ви потрібні своїй мамі, не забувайте про те, що батьків колишніх – не буває…

 

Она случайно уронила ложку.
Звук был сильнее выстрела в тиши,
И, испугавшись, вздрогнула немножко.
Сын нервно бросил: – Мама, не спеши…

И тут взвилась змеей ее невестка,
Как будто наступила на иглу:
– Я ж говорю, что ей у нас не место,
На кухне вечно крошки на полу!

Ты знаешь, как она меня достала.
Я что, слугой быть ей должна?
Так вот, последний раз тебе сказала –
Решай сегодня – я или она.

Кричала нервно, громко, истерично
И начисто забыв о тормозах.
Опять испорчен завтрак, как обычно.
Застыли слезы хрусталем в глазах.

Сынок молчал, молчала рядом внучка,
Тот ангелок, которого она
Так много лет в своих держала ручках.
Большая стала, нянька не нужна…

В невестку же как будто бес вселился –
Кричит, бьёт в гневе кулаком об стол:
– Чтоб завтра же к ней в зал переселился!
Сын молча встал из-за стола, ушел…

Рыдания застыли в горле комом,
Она не “мама” – “бабка” и “свекровь”.
Дом стал чужим, жестоким, незнакомым.
Когда же в нем закончилась любовь?

Очередная ночь была бессонной,
Подушка стала мокрою от слез,
И голова гудела медным звоном:
– Зачем, сыночек, ты меня привез?

А утром сын подсел к ее постели,
Боясь взглянуть в молящие глаза,
С волнением справляясь еле-еле,
Чуть слышно, полушёпотом сказал:

– Ты, мам, пойми… Мне тоже очень трудно…
Я между вами, как меж двух огней…
А ТАМ еще к тому же многолюдно,
Тебе с людьми там станет веселей.

– Да мне, сынок, веселья-то не надо.
Мне б рядом с вами, близкими людьми,
Мне бы уйти, сынок, с тобою рядом…                                                                                                                – Да тяжело с тобой нам, ты пойми.

У нас и так семья, дела, работа.
И жизнь у нас ведь далеко не рай.
Жене, вон, тоже отдохнуть охота,
А тут тебе сготовь и постирай.

– Ну что, сынок, коль я обузой стала,
Вези меня в тот “престарелый дом”…
Глаза прикрыв платочком, зарыдала.
А сын сглотнул застрявший в горле ком.

А через день нехитрые пожитки
Лежали в узелочках на полу.
Зачем-то дом припомнился, калитка…
А дождь стекал слезами по стеклу.

“Ну вот и все. Теперь им тут спокойней
И легче будет без обузы жить.
А я… Я видно этого достойна…”
Но ноги не хотели уходить.

А ноги стали ватными от горя,
И сердцу места не было в груди.
А сын, чтоб расставание ускорить,
На дверь кивнув, ей приказал: – Иди.

Ну что дадут короткие минуты,
Коль расставанья обозначен срок?
Опередив вдруг сына почему-то,
Шагнула мама первой за порог…

…Казенный дом. Тяжелый спертый запах
Лекарств с едой и хлоркой пополам.
Вон, на диване, чей-то бывший папа,
В соседстве чьих-то тоже бывших мам.

Сын проводил с вещами до палаты,
Прощаясь, как-то сухо обронил:
– Прости меня… А будет скучновато,
Вот телефон. Возьми и позвони.

Но на прощанье все же обнял маму,
Прижал к себе, как много лет назад,
Когда еще была любимой самой.
Поцеловал и посмотрел в глаза.

А в тех глазах застыла боль разлуки,
Ее теперь ничем не исцелить.
В своих руках морщинистые руки
Он задержал, не в силах отпустить.

У мамы по щеке слеза скатилась.
– Ты сам, сынок, хоть изредка звони.
К плечу родному робко прислонилась:
– Иди, сынок, Господь тебя храни.

Для продолжения статьи перейдите на следующую страницу в низу⇩